Неточные совпадения
В глуши что делать
в эту пору?
Гулять?
Деревня той порой
Невольно докучает взору
Однообразной наготой.
Скакать верхом
в степи суровой?
Но конь, притупленной подковой
Неверный зацепляя лед,
Того и жди, что упадет.
Сиди под кровлею пустынной,
Читай: вот Прадт, вот Walter Scott.
Не хочешь? — поверяй расход,
Сердись иль пей, и вечер длинный
Кой-как пройдет, а завтра то ж,
И славно зиму
проведешь.
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья:
завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко мне приходят мужики из его
деревни. «Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем от рук отбились, помогать
в работах не хотят, все
в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
Выдумали, что
в деревне тоска… да я бы умер от тоски, если бы хотя один день
провел в городе так, как
проводят они!
— Вы всегда
в деревне проводите время? — сделал наконец,
в свою очередь, вопрос Чичиков.
Этот долг можно заплатить из выручки за хлеб. Что ж он так приуныл? Ах, Боже мой, как все может переменить вид
в одну минуту! А там,
в деревне, они распорядятся с поверенным собрать оброк; да, наконец, Штольцу напишет: тот даст денег и потом приедет и устроит ему Обломовку на славу, он всюду дороги
проведет, и мостов настроит, и школы
заведет… А там они, с Ольгой!.. Боже! Вот оно, счастье!.. Как это все ему
в голову не пришло!
Захар не старался изменить не только данного ему Богом образа, но и своего костюма,
в котором ходил
в деревне. Платье ему шилось по вывезенному им из
деревни образцу. Серый сюртук и жилет нравились ему и потому, что
в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи, которую он носил некогда,
провожая покойных господ
в церковь или
в гости; а ливрея
в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых.
«Правду говорит Штольц, что надо
завести школу
в деревне!» — подумал Обломов.
— Да, если это так, конечно, мало проку, — заметил Штольц. — А ты заведи-ка школу
в деревне…
Поверенный распорядился и насчет постройки дома: определив, вместе с губернским архитектором, количество нужных материалов, он оставил старосте приказ с открытием весны
возить лес и велел построить сарай для кирпича, так что Обломову оставалось только приехать весной и, благословясь, начать стройку при себе. К тому времени предполагалось собрать оброк и, кроме того, было
в виду заложить
деревню, следовательно, расходы было из чего покрыть.
Счеты
в деревне сводил староста. «Что ж тут было делать науке?» — рассуждал он
в недоумении.
И опять, как прежде, ему захотелось вдруг всюду, куда-нибудь далеко: и туда, к Штольцу, с Ольгой, и
в деревню, на поля,
в рощи, хотелось уединиться
в своем кабинете и погрузиться
в труд, и самому ехать на Рыбинскую пристань, и дорогу
проводить, и прочесть только что вышедшую новую книгу, о которой все говорят, и
в оперу — сегодня…
— Мы здесь не умеем жить, — говорил Петр Облонский. — Поверишь ли, я
провел лето
в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь, выпьешь слегка — сила, бодрость. Приехал
в Россию, — надо было к жене да еще
в деревню, — ну, не поверишь, через две недели надел халат, перестал одеваться к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал
в Париж — опять справился.
Он говорил, что очень сожалеет, что служба мешает ему
провести с семейством лето
в деревне, что для него было бы высшим счастием, и, оставаясь
в Москве, приезжал изредка
в деревню на день и два.
В то время как Степан Аркадьич приехал
в Петербург для исполнения самой естественной, известной всем служащим, хотя и непонятной для неслужащих, нужнейшей обязанности, без которой нет возможности служить, — напомнить о себе
в министерстве, — и при исполнении этой обязанности, взяв почти все деньги из дому, весело и приятно
проводил время и на скачках и на дачах, Долли с детьми переехала
в деревню, чтоб уменьшить сколько возможно расходы.
Зато, поселившись однажды
в деревне, он уже не покидал ее, даже и
в те три зимы, которые Николай Петрович
провел в Петербурге с сыном.
«Пять лет тому назад я женился. Первый месяц, the honey-moon, [медовый месяц (англ.)]
провел я здесь,
в этой
деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых тяжелых воспоминаний.
Когда Самгин восхищался развитием текстильной промышленности, Иноков указывал, что
деревня одевается все хуже и по качеству и по краскам материи, что хлопок
возят из Средней Азии
в Москву, чтоб, переработав его
в товар, отправить обратно
в Среднюю Азию. Указывал, что, несмотря на обилие лесов на Руси, бумагу миллионами пудов покупают
в Финляндии.
— Вообразите, я его уже четыре дня
вожу с собою, — продолжал он, немного как бы растягивая лениво слова, но безо всякого фатовства, а совершенно натурально. — Помните, с тех пор, как ваш брат его тогда из коляски вытолкнул и он полетел. Тогда он меня очень этим заинтересовал, и я взял его
в деревню, а он все теперь врет, так что с ним стыдно. Я его назад везу…
— Нет, приедет — я ему велела! — кокетливо возразила Марфенька. — Нынче крестят девочку
в деревне, у Фомы: я обещала прийти, а он меня
проводит…
— Когда-нибудь… мы
проведем лето
в деревне, cousin, — сказала она живее обыкновенного, — приезжайте туда, и… и мы не велим пускать ребятишек ползать с собаками — это прежде всего. Потом попросим Ивана Петровича не посылать… этих баб работать… Наконец, я не буду брать своих карманных денег…
Законных жен съемщики оставляли
в деревне, а здесь
заводили сожительниц, аборигенок Хитровки, нередко беспаспортных…
В деревнях и маленьких городках у станционных смотрителей есть комната для проезжих.
В больших городах все останавливаются
в гостиницах, и у смотрителей нет ничего для проезжающих. Меня привели
в почтовую канцелярию. Станционный смотритель показал мне свою комнату;
в ней были дети и женщины, больной старик не сходил с постели, — мне решительно не было угла переодеться. Я написал письмо к жандармскому генералу и просил его
отвести комнату где-нибудь, для того чтоб обогреться и высушить платье.
Попадется ли мертвое тело исправнику со становым, они его
возят две недели, пользуясь морозом, по вотским
деревням, и
в каждой говорят, что сейчас подняли и что следствие и суд назначены
в их
деревне. Вотяки откупаются.
После этого он садился за свой письменный стол, писал отписки и приказания
в деревни,
сводил счеты, между делом журил меня, принимал доктора, а главное — ссорился с своим камердинером.
Старосты и его missi dominici [господские сподручные (лат.).] грабили барина и мужиков; зато все находившееся на глазах было подвержено двойному контролю; тут береглись свечи и тощий vin de Graves [сорт белого вина (фр.).] заменялся кислым крымским вином
в то самое время, как
в одной
деревне сводили целый лес, а
в другой ему же продавали его собственный овес.
Лето мы
проводили в течение ряда лет
в деревне, принадлежавшей матери Лидии,
в Харьковской губернии, около Люботина.
Я уехал
в 1907 году из Петербурга, сначала
в деревню, а потом
в Париж, где
провел зиму.
— А затем, сватушка, что три сына у меня. Хотел каждому по меленке оставить, чтобы родителя поминали… Ох, нехорошо!.. Мучники наши
в банк закладываются, а мужик весь хлеб на базары
свез. По
деревням везде ситцы да самовары пошли… Ослабел мужик. А тут водкой еще его накачивают… Все за легким хлебом гонятся да за своим лакомством. Что только и будет!..
Потому и
завела у себя
в избе посиделки; сходилась к ней вся ежовская молодежь, приходили повеселиться и из соседних
деревень.
Леска дурак
Повадился
в кабак,
Там его били,
Били, колотили
Во три дубины,
Четвертый костыль
По зубам вострил,
Пята дубина
По бокам
возила,
Шесто колесо
Всего Леску разнесло,
По всем городам,
По всем сёлкам,
деревням.
И когда генерал
завел в Луповицах «дом Божий», Фуркасов вышел
в отставку и поселился на родине
в деревне Коршуновой, что была от Луповиц с поля нá поле.
Очей не
сводя, мрачно смотрел, как тот сряжался
в дорогу, как прощался с Пантелеем и с работниками, как, помолившись Богу на три стороны, низко поклонился покидаемому дому, а выехав за околицу, сдержал саврасок, вылез из тележки, еще раз помолился, еще раз поклонился
деревне…
С таким добрым намереньем и
свез староста Карпа Морковкина
в деревню Поромову.
«Волк» — это вконец проворовавшийся мужик, всенародно осрамленный, опозоренный, которого по
деревням своего околотка
водили в шкуре украденной им скотины, сопровождая бранью, побоями, хохотом и стуком
в печные заслоны и сковороды.
Иной раз сергач приведет лесного боярина Михайлу Иваныча Топтыгина, с козой, с барабаном [Сергачские крестьяне
водят по
деревням ученых медведей, при них неразлучна «коза» (мальчик-подросток
в длинном холщовом балахоне, который он держит на палке; вверху балахона сделаны из дерева козьи челюсти и рога).
Выпорют сначала розгами, сколько лозанов влезет, снимут с зарезанной скотины шкуру, от крови не омытую, надевают на вора и
в таком наряде
водят его из
деревни в деревню со звоном
в сковороды и заслоны, с криком, гиканьем, бранью и побоями.
Имели скиты влияние на окрестные
деревни — и там
водят хороводы не так часто, не так обрядно и не так весело, как
в других местах России.
По времени
в келейку ее три-четыре таких же старых девок наберется,
заведут они «общежитие», — смотришь, маленький скиток
в деревне завелся: и моленная
в нем и служба вседневная, покуда полиция, проведав про богомолок, не разгонит их по своим местам, откуда которая пришла.
Мы
проводили дни
в откровенных беседах, я очень много читал, немного присматривался к хозяйству, лечил крестьян, ездил к соседям, с возрастающим интересом приглядывался и прислушивался ко всему, что давали тогдашняя
деревня, помещики и крестьяне.
Деревню я знал до того только как наблюдатель, и
в отрочестве, и студентом
проводя почти каждое лето или
в подгородней усадьбе деда около Нижнего (
деревня Анкудиновка), или — студентом — у отца
в селе Павловском Лебедянского уезда Тамбовской губернии.
До самого окончания университета я каждое лето жил
в деревне жизнью простого работника, — пахал, косил,
возил снопы, рубил лес с утра до вечера.
— Напрочь отказал; помилуйте, два года подряд одна и та же история. Возьмет учителя для сына,
заведет с ним шуры-муры. Муж, выживший из ума старик, делает
в деревне скандалы, да еще приезжает сюда объясняться. Вы, дескать, рекомендовали студента, а он увлек мою Зизи. Это Зизи-то, эту старую бабу увлек… Комикс…
Часа через три он возвратился с сильной головной болью, приметно расстроенный и утомленный, спросил мятной воды и примочил голову одеколоном; одеколон и мятная вода привели немного
в порядок его мысли, и он один, лежа на диване, то морщился, то чуть не хохотал, — у него
в голове шла репетиция всего виденного, от передней начальника губернии, где он очень приятно
провел несколько минут с жандармом, двумя купцами первой гильдии и двумя лакеями, которые здоровались и прощались со всеми входящими и выходящими весьма оригинальными приветствиями, говоря: «С прошедшим праздничком», причем они, как гордые британцы, протягивали руку, ту руку, которая имела счастие ежедневно подсаживать генерала
в карету, — до гостиной губернского предводителя,
в которой почтенный представитель блестящего NN-ского дворянства уверял, что нельзя нигде так научиться гражданской форме, как
в военной службе, что она дает человеку главное; конечно, имея главное, остальное приобрести ничего не значит; потом он признался Бельтову, что он истинный патриот, строит у себя
в деревне каменную церковь и терпеть не может эдаких дворян, которые, вместо того чтоб служить
в кавалерии и заниматься устройством имения, играют
в карты, держат француженок и ездят
в Париж, — все это вместе должно было представить нечто вроде колкости Бельтову.
— Александр Яковлич пишет, что нежно любимый им Пьер возвратился
в Москву и страдает грудью, а еще более того меланхолией, и что врачи ему предписывают
провести нынешнее лето непременно
в деревне, но их усадьба с весьма дурным климатом; да и живя
в сообществе одной только матери, Пьер, конечно, будет скучать, а потому Александр Яковлич просит, не позволим ли мы его милому повесе приехать к нам погостить месяца на два, что, конечно, мы позволим ему с великою готовностью.
— Мне, во времена моей еще ранней юности, — продолжал владыко, — мы ведь, поповичи, ближе живем к народу, чем вы, дворяне; я же был бедненький сельский семинарист, и нас, по обычаю, целой ватагой
возили с нашей вакации
в училище
в город на лодке, и раз наш кормчий вечером пристал к одной
деревне и всех нас
свел в эту
деревню ночевать к его знакомому крестьянину, и когда мы поели наших дорожных колобков, то были уложены спать
в небольшой избенке вповалку на полу.
Иван Петрович Артасьев, у которого, как мы знаем, жил
в деревне Пилецкий, прислал
в конце фоминой недели Егору Егорычу письмо, где благодарил его за оказанное им участие и гостеприимство Мартыну Степанычу, который действительно, поправившись
в здоровье, несколько раз приезжал
в Кузьмищево и прогащивал там почти по неделе,
проводя все время
в горячих разговорах с Егором Егорычем и Сверстовым о самых отвлеченных предметах по части морали и философии.
Музе Николаевне пришлось ехать
в Кузьмищево, конечно, мимо знакомой нам
деревни Сосунцы, откуда повез ее тоже знакомый нам Иван Дорофеев, который уже не торговлей занимался, а
возил соседних бар, купцов, а также переправлял
в Петербург по зимам сало, масло, мед, грибы и от всего этого, по-видимому, сильно раздышался: к прежней избе он пристроил еще другую — большую; обе они у него были обшиты тесом и выкрашены на деревенский, разумеется, вкус, пестровато и глуповато, но зато краска была терта на чудеснейшем льняном масле и блестела, как бы покрытая лаком.
После появления Миши Алексей Андреевич стал еще внимательнее к своей сожительнице. Он рядил ее как любимую куклу и
возил по селу и окрестным
деревням в щегольском экипаже. Простой народ с удивлением и любопытством смотрел на фаворитку, которую теперь часто стали звать графиней.
У Натальи Федоровны мелькнула даже однажды мысль пригласить погостить к себе Катю Бахметьеву, которая
в довольно частых и длинных письмах жаловалась на скуку и однообразие жизни летом
в Петербурге и весьма прозрачно намекала, что не отказалась бы
провести даже месяц где-нибудь
в деревне. „
В Грузине у вас, говорят, совсем рай“, — писала хитрая девушка, не забывавшая
в каждом письме посылать свой сердечный привет графу Алексею Андреевичу.
Сообщениям М. Бороздина, называющего
в своих воспоминаниях Настасью Федоровну женою мелочного торговца
в деревне Старая Медведь мещанина Минкина, куда-то незаметно исчезнувшего, после чего она из лавочки перебралась
в дом графа и сделалась его сожительницею, и Беричевского, считающего Настасью Федоровну женою грузинского крестьянина, кучера, которого она, когда граф возвысил ее до интимности, трактовала свысока и за каждую выпивку и вину
водила на конюшню и приказывала при себе сечь, — нельзя выдавать за вероятное, так как, по другим источникам, Аракчеев сошелся с Минкиной еще до пожалования ему села Грузина.